Тризна (Штернберг, 1936)
Тризна — славянское название для некоторых моментов в погребальном обряде. Какие именно моменты подразумеваются под словом тризна, об этом существует разногласие между историками. А. А. Котляревский, специально изучивший вопрос о погребальном обряде у славян, того мнения, что тризна являлась военным обрядом прощания с покойником, в виде ристания, борьбы и всяких других военных упражнений, по соседству с местом погребения. По Соловьеву, „под тризной разумелись, как видно, вообще поминки и потом преимущественно борьба в честь умершего; с поминками соединялись веселый пьяный пир, также резание, царапание лица". Шафарик, а за ним и Забелин находят, что тризна и гунно-славянская страва — одно и тоже, подразумевая таким образом под тризной погребальное пиршество с сопутствующими ему обрядами, песнями, играми, плясками и т. д.
Корень слова не совсем ясен. В древних памятниках церковно-славянского языка тризна употребляется в смысле битва, состязательное поприще; тризновати — сражаться, тризньник — сражающийся, борец; в рукописных беседах Иоанна Лествичника оно значит подвиг, в новгородском словаре XV века тризна переведена страдальство, подвиг. По-чешски тризнити — бить, тризновати — бкть, ной насмехаться (наше — трунить); в глоссах к галленскому словарю тризна — синоним похорон и жертвоприношений умершим; по-словацки тризнитися — веселиться, тризнити — вести речь, беседу. В древне-литовском triesti — ристать, triesina — скачка, ристание. В настоящее время, слово тризна обыкновенно употребляется в смысле „погребальные поминки"; у белоруссов тризниться значит грезиться. Из сравнения всех этих различных значений можно заключить, что хотя термин тризна первоначально, быть может, означал только обычай устраивать военные игры на похоронах вождя, но впоследствии стал синонимом погребальных поминок вообще и в частности погребальных пиршеств. Наши летописи уже употребляют этот термин в последнем смысле, совершенно не упоминая о ристалищах, борьбе и т. п. В рассказе летописца о мести Ольги (единственное место, где упоминается про тризну) читаем: „Повеле Ольга тризну творити. Посем седаша деревляне пити", из чего можно заключить, что существенный элемент тризны состоял в пиршествовании. Вполне определенное историческое упоминание о военных играх как погребальном обряде мы встречаем только у Иорнанда, в его классическом описании похорон Аттилы („лучшие всадники вокруг холма ристали" и т. д.), но это может иметь только весьма отдаленное отношение к славянам. Относительно последних мы встречаем только упоминания про обыкновенные игры, практиковавшиеся на похоронах и во время поминок. Так, о чехах Козьма Пражский сообщает про „jocos profanos quos super mortuos exercebant". Игры эти состояли в попойках, переряживаниях и пляске.
О русских славянах читаем в Стоглаве: „В троицкую субботу по селам и погостам сходятся и плачутся по гробам, и егда начнут играми скоморохи, гудцы и прегудницы, они же от плача преставше, начнут скакати и плясати и в долони бити и песни сотонинские пети". Хотя в наших памятниках прямо и не упоминается про воинские состязания и игры, тем не менее они могли, как у гуннов, составлять часть похоронных празднеств. Эти последние имели одну только цель: доставить покойнику как можно больше развлечений, удовольствий и проявлений симпатий и преданности. По Ибн-Фоцлану (X век), целая треть имущества покойника обязательно тратилась на покупку крепких напитков. На тризну Игоря Ольга велит готовить побольше меду. Еще и теперь выпивка — непременный спутник поминок. Но покойники при жизни любили также развлекаться и военными играми, ристанием, борьбой и т. п.: поэтому все такие развлечения и являлись спутниками прощальных и поминальных церемоний. Покойник, которого усаживали с чарой вина, в то же время по-прежнему с удовольствием следил за обычными зрелищами игр, которые тешили его при жизни. Выделить, следовательно, тризну в отдельный военный обряд прощания из общего ритуального празднества нет никакого основания. Вообще же ритуал этот представлял совершенно естественное соединение веселого пиршества для развлечения покойника с самыми эксцентричными проявлениями горя. „Кожи кроения, лица драния“, плачи, вопления, кровавые жертвоприношения чередовались с самым бурным разгулом, пьянством, песнями, веселыми беседами, играми, скоморошничеством. Подобные обычаи не были свойственны одним только славянам; мы встречаем их одинаково у многих исторических народов, как и у современных первобытных племен. Характерный образчик дает Геродот в описании похорон у скифов, живших на юге России. Когда скифский царь умирал, тело умершего, обмазав воском, наполнив благовонными травами, укладывали на колесницу и возили по степи поочередно ко всем подвластным народам. Встречая кортеж, резали себе уши, остригали волосы, прокалывали правые руки стрелами, но вместе с тем устраивали пиршества, пили, пели, плясали. Наконец, в сопровождении огромной разноплеменной толпы кортеж вступал в страну Геры, где в громадной могиле, разделенной на отдельные камеры, хоронили вместе с покойным его жену и всех его приближенных. Через год устраивались поминки, на которых убивались еще 50 приближенных. У простых скифов покойника возили в течение 40 дней из дома в дом к родственникам, которые по этому случаю устраивали богатые пиры для гостей и покойника. То же видим в описании похорон Аттилы, где разгул веселья, песен, пьянства, военных игр чередовался с жалобными песнями, истерическими припадками горя, избиением приближенных и т. д. Специально игры военные играли таким образом незначительную роль. Существенную часть составляли пир (угощение покойника) и убийство жен и приближённых; это мы ясно видим и в единственном и древнейшем описании славянских (норманских?) похорон (X век) Ибн-Фадлана, где, не считая обряжения покойника и снабжения его всякими запасами в дорогу, все обряды сосредоточены вокруг убиения молодой рабыни, изъявившей желание последовать за своим господином, и угощения покойника медом.
Постепенно, когда кровавые приношения покойнику вышли из употребления, от ритуала тризны остались одни обычаи пиршествования, песен, плачей, игр и т. п. Как на пример игр, близко подходящих к военным у совершенно мирных первобытных народов, можно указать на гиляков, у которых в дни медвежьего праздника, устраиваемого в виде поминок по умершем, происходят беги на. собаках, фехтование, борьба и всякие другие игры, точно так же во время летних и весенних поминок по утопленникам и задранным медведями.
Цитируется по изд.: Штернберг Л. Первобытная религия в свете этнографии. М., 1936, с. 206-207.
Литература:
А. Котляревский, О погребальных обычаях у языческих славян (М. 1868).
Забелин, Очерки русской народной жизни.
Соловьев, История России, т. 1.