Историзм в творчестве Лермонтова
ИСТОРИЗМ в творчестве Лермонтова. В современном отечественном литературоведении наиболее обоснованной представляется точка зрения, согласно которой историзм есть определенное качество идейно-образного строя произведения, выражающее образно-эстетическое освоение закономерного, в принципе постулат, развития общества и человека. Историзм как специфическое свойство художественного освоения мира формируется в эпоху романтизма. В. Скотт открыл для европейской литератур национальную историю как предмет изображения, обогатил их принципом исторического подхода к событиям и характерам. В поэмах Дж. Байрона и П. Б. Шелли черты историзма предстают в форме историософских размышлений о путях развития человечества. Романы и драмы В. Гюго выявляют тенденцию эволюции романтического историзма к изображению социальной обусловленности человеческих характеров и взаимоотношений.
Романтический историзм в произведениях Лермонтова развивается во взаимодействии с русскими и европейскими традициями, обнаруживая то стремление к художественному синтезу, которое характерно для эволюции лермонтовского творчества в целом. От познания исторической реальности как грани духовной жизни мирообъемлющего лирического «Я»— через активный интерес к событиям и фактам отечественной истории — к осознанию однонаправленности вектора исторического времени, его необратимости. От противостояния одинокой души и «существенности хладной»— к осознанию личного деяния как исторического, к чувству единства личностного и общенародного, к пониманию нерасторжимости исторической связи разных звеньев в цепи поколений — такова общая схема эволюции лермонтовского романтического историзма.
В лермонтовские произведения 1829—1833 годов происходит одновременно освоение традиций русского гражданского романтизма 20-х годов и их преодоление, связанное с формированием у Лермонтова принципа романтического историзма. Традиционный для романтического творчества декабристов «исторический маскарад», принципиально внеисторичная система аллюзий присущи, в частности, таким стихотворениям Лермонтова, как «Баллада» («В избушке позднею порою»), «Песнь барда», «Новгород», поэмам «Последний сын вольности» (1831) и «Литвинка» (1832). Гражданскому романтизму 20-х годов Лермонтов обязан интересом к исторической тематике, в особенности к фактам и явлениям отечественной истории. Однако парадокс процесса формирования принципа романтического историзма в раннем творчестве Лермонтова состоит в том, что осмысление взаимосвязей человеческой личности и ее исторического бытия преобладает в тех произведениях, которые продиктованы авторской волей к самовыражению и в совокупности образуют так называемый «лирический дневник» 1830—1832 годов (см. Автобиографизм); в этих стихах самоанализ и самопознание оказываются средством постижения «через мышления и годы» динамических связей прошлого, настоящего и будущего [«Любил с начала жизни я», «На жизнь надеяться страшась», «1831-го июня 11 дня», «Опять вы, гордые, восстали», «30 июля.— (Париж). 1830 года»].
Произведениям Лермонтова 1-й половины 30-х годов свойственна тенденция к синтезу разных форм и проявлений романтического историзма: достоверность фактов из национальной истории и осмысление их взором лирического или условно объективированного «Я», не совпадающего, однако, полностью с авторской личностью. Тому примеры — стихотворение «Поле Бородина» (1831) о Бородинском сражении и роман «Вадим» (1832—1834), фабула которого отнесена ко времени пугачевского восстания и имеет документальную основу. И герой стихотворения, и герой романа охвачены едва ли не самой романтической страстью — жаждой мести: «Душа от мщения тряслася / И пуля смерти понеслася / Из моего ружья»; «Бог потрясает целый народ для нашего мщения». Идея мести здесь, в отличие от ее традиционных романтических проявлений, введена в контекст громадных исторических потрясений. Фабула «Вадима» основана на устном предании, достоверность которого подтверждена документально (см. работы И. Андроникова, Н. Пиксанова). В романе сделана попытка социальной мотивировки личной жажды мщения, что в дальнейшем получит развитие в поэме «Боярин Орша» (1835—1836).
Одновременно с «Вадимом» Лермонтов пишет поэму «Изманл-Бей». Прообраз главного героя (см. Прототипы) — и это принципиально важно для понимания эволюции лермонтовского историзма — одновременно историчен и легендарен: Измаил-бей Атажукин, суворовский офицер, и Исмель-псыго, герой кабардинских народных сказаний. Переплетение истории и легенды осложняется авторским рассуждением в 18-й строфе первой части поэмы, рисующим Измаила сыном нынешнего века, «лишним человеком», предшественником Арбенина и Печорина.
«Измаил-Бей» — первая попытка исторической поэмы нового для Лермонтова типа, поэмы, затрагивающей общие проблемы философии истории. Историческая концепция «восточной повести» Лермонтова глубоко трагична. Противоречия исторического процесса осознаны здесь поэтом как антиномичные, принципиально неразрешимые. Традиционная для романтизма антитеза «Европы душной» и патриархального Востока коренным образом переосмыслена. Лермонтов искренне восхищен мужеством и жизнестойкостью горцев («всякий биться рад / За дело чести и свободы), и в то же время «новый грозный Рим» (Россия) и «Кавказ седой» в поэме парадоксально сходны; ср.: «Как хищный зверь, в смиренную обитель / Врывается штыками победитель» и «Бесплодного Кавказа племена / Питаются разбоем и обманом». 3-я строфа второй части поэмы — маленькая энциклопедия политического цинизма — в равной мере характеризует «царя вселенной», «Августа» на русском троне, и Росламбека — деспота, братоубийцу, лицемера.
Трагическая судьба Измаила, фатально оказавшегося между жерновами истории, отдаленно предваряет психологическую коллизию повести Л. Н. Толстого «Хаджи-Мурат» (о его знакомстве с поэмой см. Л. Н. Толстой, Полн. собр. соч. в 90 тт., т. 6, 1929, с. 279). Впервые в лермонтовском творчестве «история души человеческой» и «история целого народа» накладываются друг на друга и одна из них дополняет и проясняет другую. В «Измаил-Бее» и «Вадиме» завершается первоначальный этап эволюции лермонтовского историзма; обнаружившаяся здесь тенденция к детерминизму, как философскому, так и социальному, впоследствии получит развитие в «Герое нашего времени» и «Демоне».
Стремление Лермонтова к художественному осмыслению исторической причинности, вероятно, свидетельствует о расширении владеющего поэтом «круга идей», философских интересов. Юношеский «волюнтаризм» (В. Асмус), питавшийся философией И. Г. Фихте, увлечение натурфилософией Ф. Шеллинга осложняются размышлениями об исторической и социальной обусловленности судьбы личности, пусть даже самой грандиозной, «мужа рока», как, например, в стихах наполеоновского цикла.
1832—1834-е годы подготовили новый этап в развитии лермонтовского историзма, который можно определить как предреалистический. Идея детерминизма, нашедшая опору в гегельянских увлечениях «молодой России» середины 30-х годов, получила у Лермонтова достаточно противоречивое воплощение. Общая логическая схема исторического процесса не могла удовлетворить поэта, тяготевшего к конкретности художественного мышления. Нужна была живая плоть и кровь отечеств, истории, прикосновение к ее узловым моментам и болевым точкам. Казалось бы, это уже дано в «Измаил-Бее» и «Вадиме». Однако здесь история являлась неумолимой и непреодолимой стихией, живущей по собственным законам, которые обусловливают неизбежное крушение всех надежд и иллюзий индивидуума, его гибель и забвение.
Лермонтовский историзм последующих лет обретает новые черты: достоверность конкретных исторических деталей прошлого, осознание истории как общенародного дела, а личности — как «дифференциала истории» (Л. Н. Толстой). С наибольшей полнотой они выражены в «Песне про... купца Калашникова» (1837) и «Бородино» (1837); близкие по идейному пафосу, они во многом сходны и в особенностях историзма. «Здесь поэт от настоящего мира неудовлетворяющей его русской жизни перенесся в ее историческое прошедшее», — писал В. Г. Белинский о «Песне...» параллельно с характеристикой «основной идеи» «Бородино»: «Жалоба на настоящее поколение, дремлющее в бездействии, зависть к великому прошедшему, столь полному славы и великих дел» (IV). В «Песне...» и стихотворении связь времен показана и осознана с характерной для романтического мышления парадоксальностью и любовью к контрастам как разительное несходство минувшего и современности. Нравственное и эстетическое сопереживание делает возможным взаимопонимание между старым солдатом-рассказчиком и «нынешним племенем», между гуслярами и слушателями; звучащее слово, рождающее «отзыв мыслей благородных» («Поэт»), лепит форму повествования (см. Сюжет).
В соответствии с исторической истиной, Иван Грозный в поэме убежден в своем праве и власти не только над жизнью и смертью, но и над душами подданных. Степан Калашников не признает этого права, поставив божеский, нравственный закон выше власти царя. Дерзость и бунтарство молодого купца не в том только, что он вышел на смертный поединок с именитым обидчиком своей жены, но в громко, всенародно высказанном убеждении в ограниченности пределов царской власти, в неподсудности ей вопросов совести. В «Бородино», как и в «Песне...», коллизия — историческая и личная — разрешается в частном поединке, требующем безоглядного мужества и незаурядной нравственной. силы. И там и тут поединок приобретает характер «страшного», «последнего боя». Лермонтов сознательно избирает для изображения момент единства устремлений индивидуума и нации, «героическое состояние мира» (по формуле Г. Гегеля). Показательно фольклорное, эпическое словоупотребление, сходное в «Песне...» и «Бородино»: Кирибеевич назван «бусурманским сыном», о французах говорится: «и отступили бусурманы»; Калашников многократно именуется «удалым бойцом», а в «Бородино» поэтизируется «русский бой удалый, наш рукопашный бой». В Бородинском сражении решается судьба всего народа, в «Песне...» воспета свобода нравственного выбора перед лицом гибели. Личное деяние в произведении становится историческим, отсюда бессмертие его в народной памяти: «Недаром помнит вся Россия / Про день Бородина!»; недаром как бы «вся Россия» проходит в финале «Песни...» мимо «безымянной могилки» Калашникова «промеж трех дорог».
Единство личного и общенародного создает в этих произведениях сильный предреалистический импульс, который подкрепляется осознанием исторической неизбежности вызова, брошенного самой исторической необходимости как таковой: «Чему быть суждено, то и сбудется; / Постою за правду до-последнева!». В «Бородино» и в «Песне...» заключены предпосылки сложного и неоднозначного детерминизма «Героя...», лермонтовского героического фатализма [ср. у В. Асмус В. Круг идей Лермонтова, ЛН, т. 43 —44, с. 104: фатализм нефаталистический].
В 1838 году Лермонтов пишет «Думу», где прежняя контрастность эпох — героического прошлого и жалкой современности — переосознана как их историческая преемственность и обусловленность: «ошибки отцов», «добросовестный, ребяческий разврат» предков — истоки и одна из причин гражданского и нравственного бессилия «нашего поколенья». Современность, живущая «без счастья и без славы», слишком ничтожна, чтобы судить и мерить ее мерой грандиозной эсхатологической утопии, как то было в «лирическом дневнике» начала 30-х годов [«30 июля. — (Париж). 1830 года»] и всего год назад в стихотворение «Смерть поэта» («Но есть и божий суд, наперсники разврата!»). Приговор вынесен от лица иной, «промежуточной» инстанции: «И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, / Потомок оскорбит презрительным стихом, /Насмешкой горькою обманутого сына / Над промотавшимся отцом». Суд над современностью с позиций истории вершит не олицетворенная закономерность («божий суд»), не богатыри героической эпохи, а потомки, чей облик противоречив: это не люди «золотого века», как то было в стихах из «лирического дневника», а существа, не лишенные человеческих слабостей и все же получившие моральное право проявить «строгость судьи и гражданина». Сближение ценностных параметров современности и будущего делает историзм Лермонтова более зрелым и социально конкретным, рождает одновременно трезвый и гуманный взгляд на мучит, переплетение «беды» и «вины» своего поколения.
В «Герое...» суд над современностью, осознание места «нашего времени» как звена в непрерывной цепи исторического развития (см. Общественно-историческая проблематика в творчестве Лермонтова) совершает от имени автора современный герой —«составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии», но одновременно способный на «высшее состояние самопознания», в котором «человек может оценить правосудие божие». Социальный детерминизм в романе неотделим от размышлений об этом правосудии, о смысле и направленности единичного существования и истории в целом. Контраст героического состояния мира и ничтожества существования современного человека составляет, как это показано Б. Эйхенбаумом, второй план повествования. Размышления о взаимосвязи временных исторических пластов вписываются в «Герое...» в контекст противостояния двух культур: патриархального Востока и европейской цивилизации (см. работу Л. Ходанен). Многоплановость исторических мотивировок, сочетание социального детерминизма с историософскими раздумьями («Фаталист»), с исследованием взаимодействия разных национальных и культурно-исторических пластов делает роман о современности одним из самых историчных произведений русской литературы и великим прологом неосуществленного замысла Лермонтова (написать исторический роман из трех эпох русской жизни) и всей реалистичности, проникнутой историзмом русской классики.
Е. М. Пульхритудова
Цитируется по изд.: Лермонтовская энциклопедия М., 1981, с. 202-204.
Литература:
Белинский, Стихотворения М. Ю. Л., т. 4; Асмус В. Круг идей Лермонтова, ЛН, т. 43 —44, с. 83 —128; Андреев-Кривич (4); Михайлова Е. (2); Тоибин И. М., Пушкин. Творчество 1830-х гг. и вопросы историзма, Воронеж, 1976; Обручев; Архипов; Пиксанов; Черепнин Л. В., Исторические Взгляды классиков русской литературы, М., 1968, гл. М. Ю. Л.; Андроников И.Л. Лермонтов. Новые разыскания, [М.], 1948; Гинзбург (2); Корнилов С. И., Художественный историзм как теоретическая проблема, «НДВШ. Филол. науки», 1977, № 4; его ж е, Иван Грозный и его эпоха в творчестве М. Ю. Лермонтова И А. К. Толстого. (Черты романтического историзма), «Вестник МГУ», 1977, №4; Ходанен Л. А., Поэтика времени в рус. филос. романе конца 30-х — нач. 40-х гг. 19 в., М., 1978 (дисс.).